Александр Шаргородский - Ямщик, не гони лошадей
![Александр Шаргородский - Ямщик, не гони лошадей](/uploads/posts/books/no-image.jpg)
Помощь проекту
Ямщик, не гони лошадей читать книгу онлайн
ПИТЕР. Солнце садится. Сейчас все станет багровым, потом синим… Мама любила это время… Я ставлю этот романс, шалопай, с надеждой, что динозавр выйдет из озера… Я пигмей, Вася, влюбленный пигмей, и этот ямщик — мое «кэлэмэмбэ» (он повернулся к РОЛАНУ). Бросай свою медицину! Она наивна, она не может перехитрить старую образину, бросай ее к чертям, Вася!
РОЛАН. А что может, папа?
ПИТЕР. Песня. Напиши хорошую песню, Вася. Ты остановишь время.
Я слышу этот романс — и я снова там. Сорок седьмой год, Ленинград, июнь… Лежат руины, люди плохо одеты, и в Екатерининском садике на Невском проспекте, на зеленой скамейке, сидит девушка в ситцевом белом платье, грызет горбушку и читает «Капитал» Маркса.
А я в новом костюме, я молод, я шалопай, и я не могу от нее оторвать глаз. Я смотрю на нее, она мне что-то говорит, но я не понимаю. И я смеюсь. И она хохочет. И я понимаю — пропал. Навсегда!
Мы гуляли втроем в тот вечер — она, я и Маркс.
Она рассказала всю свою жизнь, я — свою, и, не понимая друг друга, мы слушали, раскрыв рты. У любви свой язык. Его выучиваешь сразу и без акцента. Но говорить на нем можешь с немногими, может, с одним…
И мы болтали на этом языке всю ночь…
А наутро она завалила экзамен. По марксизму-ленинизму.
Она предпочла Питера — Марксу. Я встречал ее возле чахлого деревца, которое росло напротив ее института. Мы обнялись на виду у всего мира и пошли праздновать ее провал. Мы сидели в каком-то сквере и с аппетитом уплетали горбушку. Ты любишь горбушку, ДЖИНН?
ДЖИНН. Я как-то не задумывалась.
ПИТЕР. А зря! Это лучшее в мире лакомство! РОЛАН, дай мне хлеб, соль и горчицу — и я вам приготовлю русское фирменное блюдо сорок седьмого года (РОЛАН подал хлеб). Нет, я тебя просил черного. И почерствее. Хлеб тогда был грубый, черствый, тяжелый. У тебя есть такой хлеб?
РОЛАН. Вот все, что есть.
ПИТЕР. Не ахти. Но за неимением настоящих продуктов, будем делать блюдо из этих. Берем хлеб, обрезаем краешек, и получается горбушка. Затем мажем густо горчицей и посыпаем солью. Не жалея, вот так. Прошу вас, фирменное блюдо готово!
ПИТЕР протянул. ДЖИНН откусила и поперхнулась.
ПИТЕР. Тебе не нравится?
ДЖИНН. Кто сказал? Это что-то удивительное (вновь поперхнулась).
РОЛАН. (морщась) Какое это к черту лакомство — отрава!
ПИТЕР. Чтобы это стало лакомством — надо было немного поголодать (он с аппетитом сжевал горбушку). М-мм! Вот так мы ее ели. А потом пошли в магазин для иностранцев — был такой, и накупили все, что там было. Это не так много — шпроты, селедку и шоколад. И все это ели руками, вперемежку, на глазах у прохожих. Они останавливались и глазели на нас. И вдруг Света перестала есть. Ком застрял у нее в горле. «Все это, — сказала она, — они не ели много лет».
Три недели мы шлялись день и ночь. И я решил увезти ее. К себе, в наши Альпы, в Оберленд, о котором она ничего не слышала.
Она была готова поехать со мной на край света. Никого у нее не было, никого. Все родственники погибли — кто на фронте, кто в блокаду. Три года девочкой жила она под бомбами.
Мы болтались по каналам и думали о нашей будущей жизни.
Я говорил на моем страшном французском. Она просила меня по-немецки не говорить. И я учил ее французскому. От ее произношения мы оба валились от хохота.
Я смеялся, я пел романсы, я ходил в ее огромную коммунальную квартиру, темную, захламленную корытами, ведрами и велосипедами, и ел там картошку с капустой.
И слушал, как гремел трамвай за окном, как точильщик точил ножи, как журчал ее голос… Я готовился увезти ее. Но никуда я ее не увез… Великий вождь и учитель запретил любовь. Будто узнал, что мы решили пожениться. Вскоре после нашей встречи он запретил браки с иностранцами. Вы могли любить всех граждан, до государственной границы. И даже пограничников. И даже их собак. Но не дальше. Он был большой выдумщик, этот отец народов.
ДЖИНН. И что ты сделал, Петя? Ты должен был что-то придумать!
ПИТЕР. Что я придумал?.. Я кричал, орал, махал руками, требовал, а потом вышел из этой самой партии к чертовой бабушке. Партия, где запретили любовь, была не для меня!
ДЖИНН. Ты был членом этой партии?
ПИТЕР. Кем я только не был… Если б я не стал ее членом, я б никогда не встретил Свету, никогда!.. Ну, чего тут неясного. В то время Россия была для меня великой страной. Она победила фашизм, и там жил усатый вождь, который издали казался таким привлекательным. И я решил поехать туда, поглазеть на это своими глазами. Денег у меня не было, даже на билет, а ячейка нашего города организовывала бесплатную экскурсию туда. Но для членов. Я не очень долго раздумывал, стал членом и поехал туда. И встретил Свету. Скажи, ДЖИНН, стоило из-за этого вступать в партию?
ДЖИНН. Стоило, Петя.
ПИТЕР. Я тоже так считаю… Когда я был тореро в Барселоне, меня чуть не забодал бык. Я дразнил его красной тряпкой. По-испански это звучит красиво — «мулета»! Но красное — это красное на всех языках. Я не бык, но я знаю, что такое дразнить красным. Свету дразнили долго и всовывали в ее бока бандерильи на самой большой и холодной арене мира. Но заколоть не смогли. И отрезать ухо — тоже!
Я знаю, что это такое, поэтому я на стороне быка, а не на стороне людей с красной тряпкой. Я был среди этих людей и среди быков. И я вам скажу — быки лучше!.. (он замолчал).
Мы расстались с ней на Московском вокзале, на перроне.
Шел мелкий дождь, и горячие слезы текли по ее прекрасному лицу. Никогда не забуду этих слез. …Она неслась за поездом, и ветер развевал ее волосы. А потом она пропала в тумане…
Я поклялся вырвать ее оттуда, я стучался во все двери Европы и Америки — никто не помог мне. Была холодная война, и всем было начхать на любовь. Впрочем, ее предавали не раз. Я не мог работать, учиться, просто дышать. Солнце не сияло, снег в горах стал серым, да и сами горы как-то осели. Хозяйка кафе регулярно заказывала для меня водку — я выпивал все… Потому что писем от нее не было. Ни одного! Месяц, год, три. Я писал и ничего не получал в ответ.
Я бросил все и полетел в тот город.
В квартире ее не было. Соседи как-то не замечали меня и проходили боком, а потом разлетелись по своим комнатам. В воздухе витал страх.
Мы выпили с Иваном Петровичем в какой-то прокуренной пивной, на окраине. Мы пили и пили, и он сумрачно молчал и не отвечал на мои вопросы. Он пил, плакал и целовал меня. И бил по плечу. «Мы русские — ты швейцарец», — наконец, сказал он, — ты не поймешь нашей жизни. Не ищи ее. Ее арестовали…»
«За что?!» — вскричал я.
«За любовь к тебе, Петя, — ответил он, — как врага народа».
«Почему она враг?» — не понял я.
«Я ж говорил, — ответил он, — ты швейцарец. Ты не понимаешь нашей жизни. Она враг — потому что она любит тебя. Ее арестовали из-за тебя».
«Что вы городите?!» — сказал я.
«Ты швейцарец, ты ничего не понимаешь. Мне надо идти, Петя».
«Почему?»
«Чтоб не стало одним врагом больше!» И он ушел, и его костыль еще долго стучал в моих ушах.
ПИТЕР замолчал и смотрел на печальных РОЛАНА и ДЖИНН.
ПИТЕР (весело). Ну все, довольно. Прочь грусть и печаль. Посмеемся и похохочем! Понадрываем животы, шалопаи! Он начал перебирать пластинки, выбрал, поставил, и полилась задорная музыка.
ПИТЕР. Вот это — другое дело! Будем веселиться, пока молоды! (подошел к РОЛАНУ) Простите, мсье, вы разрешите пригласить вашу даму (РОЛАН кивает). Премного благодарен, мсье! (ДЖИНН) Вы позволите?
ДЖИНН (улыбаясь) С удовольствием, мсье!
Они весело танцуют, и грустный РОЛАН с кресла наблюдает за ними.
ПИТЕР. Простите, я вам, кажется, наступил на ногу.
ДЖИНН. Ничего, ничего.
ПИТЕР. С этим у меня всегда было плохо. Я отдавил Свете все ноги. Нет, с тактом у меня неважно…
ДЖИНН. Это ерунда — такт! Такт — это ничего! Ты танцуешь волшебно, Петя!
ПИТЕР. Правда?
ДЖИНН. Ты зажигаешь… бестактно… (они танцуют все быстрее) В тебе испанский огонь (ритм убыстряется)
ПИТЕР. Я ж говорил, что убил быка!
ДЖИНН. И даже Кармен влюбилась бы в тебя.
ПИТЕР. Ты слышишь, Вася, какой у тебя папа? (он ускоряет темп) Сама Кармен танцует с ним!
РОЛАН. Да, ты похож на тореро, папа, на Эскамильо!